?

Log in

No account? Create an account

Солдатский путь

Воспоминания о жизни и воинском долге


Previous Entry Поделиться Next Entry
Солдатский путь. Глава 1
aakrupennikov
В армию. Училище. На Кавказ.

Часть 2

Несколько дней провели в пути под Астрахань, куда нас везли, а запомнились они на всю жизнь. Особенно после обеда, к вечеру, когда казалось - весь поезд поет. Двери вагона открыты, дневная жара спадает, а в дверях три ряда певцов: одни сидят, свесив ноги, другие примостились на ящиках и разного рода барахле, третьи стоят, опираясь на поперечную перекладину, страхующую от случайного падения из вагона. И лилась над степями русская и украинская песня - не бравады или агитки, нет, - это были коренные, народные песни для сердца, для души. Ведь знали, куда мы едем. Это были: "Степь да степь кругом, путь далек лежит", "Из-за острова на стрежень…", "Ревела буря, гром гремел", "Ой на гори там жинцы жнуть". Конечно, пелись и советские песни из кинофильмов последних лет. Но куда девалась бравада типа "И на вражьей земле мы врага разгромим малой кровью, могучим ударом…". Да, потом разгромили, но петь это хором под Сталинградом как-то не поворачивался язык. Ах, песня русская - пели до полной темноты, когда даже разносчики пищи путали вагоны. Но какое это было утешение для души.

Ведь ехали в свой первый бой, в основном, мальчишки 18-20 лет, ехали, можно сказать, на смерть, ведь, как известно, по статистике послевоенных лет из солдат 1920-1924 годов рождения в живых из ста человек осталось только трое. Минули соленые озера Эльтон и Баскунчак, - от них, кажется, до Сталинграда километров 100-120, но отдаленный грохот бомбежки и каких-то мощнейших взрывов до нас долетал. Но нас везли дальше, теперь уже было ясно, - к Каспию, на Кавказ. И вот уже низовья Волги, ее знаменитая Протока. Наш эшелон (а в нем находилась добрая половина бригады) остановился у моста через одно из русел этой протоки. Разгрузились прямо на берег, нам сообщили, что скоро подойдут суда для отправки соединения через море. Железной дороги от Астрахани до Махачкалы тогда не было. Рядом было большое село, как оказалось рыболовецкое - в тех местах пахотных земель практически нет. Все только протоки, заросшие камышами. Взрослых мужчин в селе почти не осталось и руководство колхоза обратилось к нашему начальству с просьбой о помощи. Помощи в выполнении их сельскохозяйственного плана, т.е. в лове рыбы. Три дня, помнится, трудились под руководством местных опытных рыбаков: с лодчонок расставляли сети, волокли бредни и, конечно же, объедались рыбой, да не простой, а больше осетровых пород. А вечером село гудело и от гармоник, и от песен: фронт от этих глухих мест был довольно далеко.

Наконец, прибыли суда. Разочарование было всеобщим, нам представлялось, - это будут корабли на своем ходу, ведь предстоит идти по морю. Но нет. Это были большие волжские баржи - беляны, которых на тросе-буксире тянули малышки катера. Наш дивизион получил свою баржу - сухогрузку. Метров, пожалуй, 80-100 длиной. Погрузились под руководством и при очень жестких указаниях опытных матросов: помню нас раздражали их требования и придирки при погрузке, но как потом уже в море, при шторме мы вспоминали их добрым словом. Не помню сколько барж пошло одним караваном: то ли три, то ли пять, но вот утром, пройдя до Астрахани километров 20-25 и ниже ее, пожалуй, столь же, мы вышли, наконец, на Каспий. Надо знать это море в августе, когда вырвавшись из пустынь Средней Азии над ним ураганом бушуют горячие ветры. Мы это узнали.

Наша симпатичная баржа из нестарых была баржей волжской, т.е. плоскодонной, совершенно не рассчитанной на морскую качку. А качка и началась: в трюме появилась вода, поэтому команды солдат, сменяя друг друга, непрерывно работали на откачивающих насосах. Судно качало дьявольски, сорвались с привязи находившиеся на палубе 76 мм орудие и кухня, - они носились от борта к борту, угрожая передавить нас. Их пришлось сбросить в море. Палуба была скользкой, так как не всякий раз, когда рвало, удавалось добежать до борта. При подходе к Махачкале несколько фашистских самолетов нас бомбили, но с большой высоты (по ним с берега стреляли зенитки), поэтому попаданий в баржи не было. Зато была на нашей барже другая беда. Медики обнаружили у нескольких солдат холеру. Вначале об этом никому не говорили, но вдруг на корме баржи натянули канаты и завесили всю корму брезентом, там стояли чаны с водой и какими-то лекарствами, заболевших относили туда и там купали в этой воде. В целом, как нам стало известно при разгрузке, заболело человек 8-10.

В порт Махачкала до темноты нас не пустили. Очевидно решался вопрос, как разгружать суда, на которых есть холерные больные. И вот наконец ночь. Полная темнота. Катер тянет нашу баржу в порт, к причальной стенке, т.е. к молу. Как только вошли в порт сильнейшей морской качки как не бывало. Темнота полная, ведь где-то на подступах к Ингушетии идут бои. Да и порт словно вымер. Там была объявлена эпидемиоопасная тревога - и в порту остались только охрана и специалисты. Никакие механизмы, которые могли бы облегчить наш труд при разгрузке, да еще в условиях полной темноты не работали: краны для подъема грузов, вагонетки, тележки - все было отключено.
Все легло на плечи солдат. В первую очередь разгружали боеприпасы. А этот взрывоопасный груз надо было носить за пределы порта, пожалуй метров за 400. А ящик с двумя минами по 16 килограмм каждая, да дополнительные заряды, да сам ящик из сырой толстой неструганой доски - вся эта "конструкция" весила килограмм 55-56, а я не весил в ту пору и пятидесяти килограмм. Наша баржа была по сравнению с бетонным молом порта словно малыш. Положили довольно круто сходни из трех толстых досок с поперечинами, но без опорных поручней и наша непрерывная цепь из многих солдат пришла в движение. С восьмым заходом я, карабкаясь по крутому подъему трапа, вместе с ящиком упал в море. Кто-то это заметил, разгрузка, разумеется, приостановилась, и началась непростая эпопея вытаскивания человека из моря. Светил чей-то карманный фонарик, мне бросили канат с петлей, помнится, еще кто-то кричал: только не головой влазь, а то пока вытащим - удавим. Я влез, конечно, под руки. И тут, когда меня завели в какой-то ангар, где был свет, начался общий хохот - я был весь в мазуте, словно только что вылез из нефтяной скважины: ведь порт Махачкалы - нефтеперевалочный, и этим все сказано. Разгрузка продолжалась, а меня повели мыть. Весь я был какой-то липкий. Одежду пришлось всю выкинуть, волосы, где таковые были, кое-как обкорнали, открытые части тела - лицо, руки, - пришлось вначале отскребать чем попало. Дважды мылся с мылом, но все равно всю эту черноту снять не удалось.

С рассветом пешим маршем бригада прошла на окраину Махачкалы. В лучах утреннего солнца мое одеяние подсохло, но нефтью от меня воняло еще сильнее. А тут новое испытание. При такой инфекционной болезни как холера полагается карантин. Так мы оказались в большом кукурузном поле, обнесенном весьма плотным рядом колючей проволоки. Приказ: за ограждение не выходить, с лицами со стороны не общаться. Жара стояла неимоверная. Спасали лишь густые заросли кукурузы, да ровики земли между которыми она росла. Пищу подвозили прямо к колючему забору и повара раздавали нам ее прямо в котелки. Вода подавалась почти непрерывно через шланги, напоминающие пожарные.

Через неделю нашего лежания в кукурузном поле карантин был снят. Началась патрульная служба, как в Хасавюрте, куда переместилась бригада, так и западнее города - уже на чеченской территории. Это было непросто и для нас непривычно - наряды патрулей ходили группами: трое-четверо впереди, и двое-трое прикрывали их метрах в 50 сзади. Высокие саманные заборы, заросшие зеленью, а жилые домики были где-то в глубине дворов позволяли бандитам с ножами прыгать с заборов на патрульных. Поэтому и необходимо было прикрытие. Уже шло полным ходом выселение чеченцев в восточные районы страны.

Один батальон нашей бригады был где-то западнее Малгобека, окунулся в первые бои, но тут же был отозван. В Хасавюрте бригада получила приказ: грузиться в подаваемые эшелоны для перевозки по железной дороге в район Сухуми. Погрузка была срочной. А сама поездка по всему Закавказью шла на уровне пассажирского поезда. Через три дня мы были уже в Сухуми. Помнится, здесь, на пологом склоне горы, ведущей к городу, бригада получала только что поступавшие в Закавказье через Иран американские форды, грузовые автомобили, подобные нашим «ГАЗ-АА», только классом изготовления и внешним видом выигрышней, и к тому же под тентом. Получили машины с полной заправкой, погрузили боеприпасы, боевую технику, знаем, что поедем в сторону Сочи и далее под Туапсе (в ту пору железной дороги от Сухуми до Сочи не было).

Состоялся строевой смотр при полном построении бригады и при боевом снаряжении. Смотр проводил неизвестный мне генерал. Его взгляд остановился на мне. Его слова запомнились, их забыть невозможно: "А это что за чучело?" Ему ответили, что я при разгрузке падал в Каспий. И опять началась баня, теперь уже с хорошим мылом и какими-то щетками. Одели во все чистое. Наконец-то я избавился от душившего меня запаха. Сначала мы приехали в Дагомыс - это северная окраина Сочи и там в течении нескольких дней на северо-западном скате горы рыли окопы, устанавливали минометы.

Потом вновь погрузились и колонна двинулась дальше; километрах в сорока поселок Лазаревское, здесь с приморского шоссе мы повернули в горы по сносной, но петляющей и с крутыми подъемами дороге до села Алексеевка. А дальше начался ад, подобный фронтовому. Видимо, это было так: наши саперы прорубили дорогу от Алексеевки до Рижета - это в сторону Нефтегорска, куда как раз в это время, где-то в начале сентября, пытался прорваться враг. Но ведь это уже западная окраина Главного Кавказского хребта. Дорога была никудышная и совсем автотранспортом не освоенная. А по ней пустили пусть и новые форды, да водители-то на них не шофера экстра-класса, а солдаты-призывники, работавшие до армии шоферами. Представьте себе, вас, т.е. нас, солдат, везут по дороге-чуду. Сама дорога - это скользкий гравий с суглинками, крутые подъемы и спуски. Это понять можно для горных дорог, но ведь по ней на грузовиках армейских еще никто не ездил. Я с этого месяца сентября 1942 года прошел всю войну, было много ужасного и трагичного, но такого пережить больше не пришлось. Представьте себе: ваша машина на крутом повороте, крутом и в гору не срабатывает. Нормально было бы выскочить и помочь. А тут такая коллизия: ее задние скаты наполовину висят над обрывом голой скалы, как и ее левый борт, а правый борт вплотную прижат к скале, нависающей сверху. И выпрыгивать, кроме разве обрыва, некуда. Так мы двигались под Дубы и Рижет. Прибыли. Передовой батальон даже выдержал какую-то перестрелку с немцами, но самое парадоксальное, что двигаться туда нашей бригаде было не надо, она больше требовалась на подступах к Туапсе. Итак, через пару дней начался героический обратный путь по той же проклятой нами дороге. Были ли при этом потери – не знаю, я был солдат. Но кто из чиновников штаба Черноморской группы войск Закавказского фронта играл в такие дикие игры с передвижениями войск в горах – полезно было бы узнать. Как мы двигались обратно мимо смердящих конских трупов, поваленных бомбежкой деревьев, а кое-где и боевой техники, сейчас уже плохо помню. Выехав вновь к Лазаревскому, наша колонна двинулась дальше по Причерноморскому шоссе к Туапсе.

Оглавление