?

Log in

No account? Create an account

Солдатский путь

Воспоминания о жизни и воинском долге


Previous Entry Поделиться Next Entry
Солдатский путь. Глава 1
aakrupennikov
В армию. Училище. На Кавказ.

Часть 1

Было 1 апреля 1942 года. В школе шел третий урок, когда посыльный из сельсовета, войдя в наш класс, вручил нам, троим десятиклассникам, повестки о призыве в армию. В 10-м классе изучали советскую литературу. Вела урок наша любимая, тогда очень молодая учительница Наталья Львовна Оленина. Ее талантливая увлеченность родным языком и литературой была в Хохломе широко известна.

Да, Хохлома. Знаменитое село в Горьковской (ныне Нижегородской) области, давшее имя всемирно известной Хохломской росписи по дереву. Моя родная деревня Пискома находится от нее в двух километрах (см. карту №1). В военкомате я числился 1923 года рождения. Но, по всей видимости, это было не точно. Запись – рожден 24 июля 1923 года – была сделана в день приписки в военкомате 24 июля 1939 года. Отец умер, когда я еще не родился. У матери Зои Федоровны нас, помню, живущих, было семеро, я последний, да она через пару лет вновь вышла замуж в соседнюю деревню Тарасово. Уже будучи взрослым, я узнал, что семья ее отца Знатнова, видного московского старообрядца, была где-то еще в 19 веке выселена из Москвы в город Городец на Волге за их преданность старообрядческой вере. И там, в Тарасове, в новой семье матери было двое детей. Где уж тут помнить всех их по дням рождения. К тому же, когда это мне по службе понадобилось, она сильно сдала, можно сказать находилась в шоке из-за репрессий, обрушившихся на оба ее семейства. Умерла мама в 1967 году, будучи всеми нами – ее детьми – и понятой и прощенной. Похоронена мать в деревне Тарасово. Не смог я получить справку о времени и дне своего рождения и в старообрядческой церкви деревни Казанцево, в которой меня крестили. В начале 30-х годов ее сожгли. Та же участь постигла и волостное правление в Хохломе.

Мою семью, в которой отцом был Крупенников Анисим Терентьевич, умерший еще до моего рождения, постигла новая беда в начале 30-х годов. В период коллективизации было арестовано все руководство колхоза. Пострадал и мой брат, Василий, – ему, как счетоводу в бухгалтерии и молодому специалисту, тройка определила 10 лет. Другим дали больше. А старшего из братьев отца – Михаила Терентьевича – расстреляли. Печально известная 58-я статья УК РСФСР с ее подпунктами. Что поделаешь, враги народа. Что касается уведшего нашу мать бухгалтера Тарасовской обувной фабрики И.Н.Метелькова, то и его не обошла чаша сия. Он был арестован и осужден в ходе репрессий 1937 - 1938 годов по той же статье. Он имел привычку открыто обсуждать не только достижения, но и особенно недостатки местной, да и не только местной власти. За это и пострадал. Его выслали в Казахстан, на заводы в район города Темир-Тау, но в 1939 году отпустили. Он прибыл домой озлобленным, больным открытой формой туберкулеза. Ну и, естественно, когда началась война, сразу же вновь был арестован и умер в КПЗ нашего районного центра Ковернино.
Судьба моего старшего брата Василия сложилась по-другому. Через несколько лет, уже в Комсомольске, он был освобожден, работал в управлении Дальлага, еще до войны приезжал к нам в отпуск, имел государственные награды. Впрочем, о нем обстоятельно рассказано в романе В. Ажаева "Далеко от Москвы", где он показан под фамилией Гречкина. Вскоре после ареста, осуждения и высылки брата, старшие сестры вышли замуж и уехали. Нина в Горький, Людмила в Ковернино, сестра Валентина поступила в школу ФЗО в поселке Правдинск под Балахной. Позднее она вышла замуж за офицера-дальневосточника. Ныне проживает в семье сына Сергея в Омске. В деревенском доме отца нас осталось трое: я, лет девяти, брат Борис двенадцати лет, но он уже разносил по ближним деревням из Хохломы почту, и четырнадцатилетняя сестра Антонина, ставшая для нас с братом второй матерью. Она работала скотницей на ферме в колхозе. Жили нищенски, мне иногда приходилось идти по деревне за подаянием. Помогали и сельчане: на подоконнике с улицы нередко появлялись то горшок с молоком, то горбушка хлеба. А чего стоила заготовка дров? Ведь русскую печь в избе надо топить хорошо и каждый день. Иначе в доме будет холодно. Скота, кроме нескольких куриц, у нас, разумеется, не было. Поэтому мы с братом пилили во дворе все, что можно было взять или отодрать - перегородки между хлевами, разного рода опоры для сена, верхний настил. Приходилось и ходить за топливом в лес - на санках зимой и с тачкой летом. Там мы собирали так называемый сушняк: упавшие деревья, сухостой. Конечно, в меру их возможностей, помогали и сестры. Два года со второго класса школы по четвертый я жил у сестры Нины в Горьком, в деревню вернулся к сестре где-то году в 1935-м, когда маме удалось устроить уже 16-летнюю сестру Антонину санитаркой в Тарасовскую больницу. Там мать работала в регистратуре.

В 1956 году в нашу семью и в семью Метельковых поступили уведомления Горьковской областной прокуратуры о полной реабилитации родственников и снятии с них обвинения "За отсутствием состава преступления".

При всем том я был комсомольцем, председателем Ученического комитета школы, учился на пятерки. Чтобы утвердить мое принятие в комсомол со мною в Ковернино ходили секретарь комитета и учительница Н.Л.Оленина. Помню и первый подарок мне за отличную учебу - только что изданную книгу И.В.Сталина "Об основах Ленинизма".

Итак, на третьем уроке 1-го апреля 1942 года трое из нас, учеников 10-го класса, от посыльного из сельсовета получили повестки: "Прибыть 2-го апреля в военкомат для направления в армию". Это были Карп Волчков из деревни Горшково, Александр Смирнов из деревни Тарасово, и я. В нашей группе я был самым малым по росту и слабым. Видимо все же 1924 года рождения. Все так говорили в деревне. Да и не в июле, так как при крещении в церкви дали имя Аркадий, а Аркадии по церковным святцам проходят только раз в году, где-то в марте, говорят, 19-го.
Тепло попрощались с остающимися учениками класса, и уж конечно не забыли учителей. А педагогический коллектив в школе был по настоящему сильный. Кроме местных педагогов из Хохломы Марычевых, Олениных, Макарычевых и других здесь работали любимые нами, высланные в Хохлому ученые из Ленинграда: Мария Васильевна и Михаил Харлампиевич Киселевы - он вел математические науки, она, сменяясь с Н.Л. Олениной, - русский язык и литературу. Из Казани сюда был выслан Кадер Ибрагимович Колпаковский - его мы слушали как гипнотизера, ведь он вел физику. Химию вел тоже кто-то из приезжих, а историю - бывший партийный работник из Кировской области, то ли Тимохин, то ли Тимошков. Но вел предмет он очень интересно и увлеченно, патриотично.

К вечеру 1-го апреля через перелесок и поле я пришел домой в Пискому, где в это время жил у своей остававшейся в деревне сестры - санитарки Тарасовской больницы Антонины. Сборы были недолги. В небольшой котомке легко уместилось и нижнее белье, и смена портянок, и скромные умывальные принадлежности с полотенцем. А утром - слезы и путь до Тарасова, где договорилась собраться перед походом в военкомат наша троица. И опять причитания и слезы теперь уже не только родных, но и многих сельчан - ведь справки-"похоронки" в деревню о гибели или пропаже без вести родственников приходили. В тяжкую минуту прощания невольно вспомнился день начала войны 22-го июня 1941 года. В тот день был престольный праздник в деревне Семино (на карте за нижним обрезом южнее д. Шабашево). На местном языке так называемая гульбина. На гульбины собирались и стар и млад со всей округи. Были, разумеется, там и мы - подростки. Стоял солнечный и погожий летний день, на окрестном лугу с песнями и плясками под гармонь веселилась молодежь. Семейные люди постарше с родственниками и друзьями уже сидели за праздничными столами. И вот где-то к обеду стала из уст в уста распространяться весть - началась большая война, напала Германия. Люди постарше, помнившие 1-ю мировую войну и войну Гражданскую, приуныли, а некоторые женщины ударились в слезы. Горечь медленнее проникала в сознание молодых. Все мы верили в быстрый разгром врага, в нашу скорую победу. Но праздника как не бывало. Участники гульбины потянулись к своим деревням.

Но вернусь к воспоминаниям о призыве. Мы были оптимисты и, хотя на сердце было беспокойно, постарались побыстрее уйти от этих слез. Пройти в апреле в разгар нашей лесной весны 20 километров до районного центра оказалось не так-то легко. Лишь к вечеру, насквозь промокшие, грязные, усталые, мы зарегистрировались у дежурного по военкомату. К счастью, в здании было тепло, да где-то поблизости оказалась истопленной баня и к утреннему маршу в сторону города Семенов, где проходила ближайшая железная дорога, мы основательно подсушились, да и согрелись. Утром 3 апреля наша небольшая колонна мальчишек-призывников и людей пожилого, как нам казалось, возраста, человек в тридцать-сорок, в сопровождении сотрудника военкомата и нескольких подвод, на которых лежали наши вещи, и куда время от времени сажали сильно уставших, двинулась за 60 километров к Семенову. Шли весь день и так же промокли и устали, когда добрались до станции. Здесь опека над нами похоже прекратилась. Во всяком случае, мне, как старшему группы из троих десятиклассников, дали в руки предписание: через четыре дня - т.е. 7 апреля - явиться в Арзамасское пулеметно-минометное училище, дали требование на билеты. Но уже у кассы нас постигло горькое разочарование: билетов на поезда не было, а местный поезд на Горький уходит только утром.

Но ведь мы были мальчишки - немножко авантюристы и уж, если не боялись деревенских коней или быков, так чего нам было бояться открытой платформы стоящего грузового поезда. Так, боясь опоздать, мы забрались на открытую платформу и спрятались на ней за штабелями чугунных чушек, завозимых в Горький. Но это еще было то путешествие даже для нас - уроженцев холодных деревень. Поезд двигался ночью, с постоянными остановками, и хотя до Горького, как мы знали, было каких-то 70 километров пути, но поездка этой ночи до сих пор памятна. Мы замерзли среди этих холодных чушек, - их, видимо, везли с еще более холодного Урала, - буквально до отсутствия соображения. И когда перед мостом через Волгу у нас спросили документ, я смог показать только на карман. Позднее, уже где-то на вокзале в Горьком, нам объяснили как добраться до Арзамаса.

Тогда в Горьком железнодорожного моста через Оку не было и нужно было на городском транспорте добираться на правый берег реки, а там следовать на Ромодановский вокзал. Но ведь это совсем недалеко от жилища моей старшей сестры Нины, которая, вскоре после обрушившихся на семью репрессий, вышла замуж за уехавшего из нашей же деревни Виктора. И мы потащились к ним, оказались в нищенском полуподвале, где при спуске в подвал рядом с лестницей падал мусор от хозяев сверху. Но главное не в этом: Нина накормила и обогрела нас, как отбывающих на фронт. Ее муж, наш земляк Виктор, - фамилию, увы, не помню - столь же любезно отнесся к нам. Это был изумительный человек, мастер на все руки: помню, как после продажи сделанной им обуви на Канавинском рынке, он покупал какое-то меховое все изношенное, рваное пальто или шубу, а уже через неделю у него из рук на том же рынке раскупали прекрасно сделанные шапки и рукавицы.

Рано утром мы уехали от них на трамвае и, к счастью, вовремя прибыли на Ромодановский вокзал, откуда как раз отбывал местный поезд. Давка при посадке была неимоверной, но нас, как только мы намекали что опаздываем по призыву, без слов пропускали. Пропустил нас и проводник: ведь мы успели по требованию приобрести в кассе билеты. Днем мы были уже в Арзамасе, так что в училище прибыли без опоздания.

Замечу, что нам по-своему повезло: мы прибыли к концу формирования курсантами пулеметно-минометного училища, попав в минометный дивизион. О разнице между пулеметчиком и минометчиком на фронте расскажу ниже. Наша Нижегородская область Волгой и впадающей в нее Окой делится как бы на три части: мы прибыли из северной Заволжской ее части, лесотаежной. Писатель Мельников-Печерский прекрасно описал эти места в своей книге "В лесах". Деревня Горево, неоднократно упомянутая в книге, находится в каких-то 5 километрах от моей Пискомы - все это старообрядческие места, куда во времена Никона выселяли несогласных с его новшествами в вере. А юг области описан в романе того же писателя "На горах". Оттуда, с тех благословенных мест, - там и почва лучше и леса в основном лиственные - приехала в Тарасовскую больницу после медицинского училища моя будущая жена Ираида Николаевна Дунаева. Там же, километрах в 20-ти от ее села Афанасьева, находится село Оранки - селение, в котором, как я узнал уже в 80-е годы, будучи директором Мемориального музея немецких антифашистов, в 1942 и в начале 1943 года работала Центральная антифашистская школа, произведшая здесь два выпуска. В ней обучались военнопленные, вставшие на путь борьбы с фашизмом и их готовили для помощи нашим политорганам в проведении агитационной работы на фронтах и в лагерях пленных. Весной 1943 года ее перевели в Красногорск под Москву. И Афанасьево, и Оранки находились за лесом километрах в 8-10 от железной дороги, по которой мы ехали в Арзамас.

Когда мы прибыли в училище, формирование его основных 4 пулеметных батальонов было уже завершено. Формировался 5-ый дивизион - минометный, в который нас и зачислили. Кто знает фронт, тот знает и разницу в положении солдата на передовой: пехотинец, что и пулеметчик или артиллерист прямой наводки ведут огонь в лоб, по прямой. И при атаке впереди идет он - пехотинец, и отбивает атаки в первую очередь он - пехотинец. И нередко не только огнем винтовки или гранатой, но и штыком или прикладом. Миномет же позволяет использовать для выбора огневой позиции и овраг, и лощину, и любое укрытое место. Я всю войну, что был на фронте, прошел в стрелковых частях на положении рядового и сержанта - минометчик, стрелок-пехотинец, автоматчик-десантник на танках (только семь дней до ранения был командиром стрелкового взвода) - поэтому могу утверждать, что полтора года с сентября 1942 и по март 1944, когда я воевал в составе батареи 120 мм минометов, кроме трех недель с 17-го марта по 8-е апреля 1943 года - недель выпавшей на мою долю настоящей пехоты, несопоставимы с фронтовыми действиями в минометчиках, хотя и здесь у нас были и потери, и все фронтовые беды и страхи: и обстрелы, и бомбежки и все прочее, что преподносит фронт.

Упоминание, что мы, прибывавшие с севера области, не успели к формированию стрелковых батальонов училища есть лишь моя догадка. Могло быть и другое. Выпускников, окончивших 10-й класс, могли сознательно определить в минометный дивизион, ведь училище за 6 месяцев должно подготовить офицера-артиллериста, владеющего всеми тонкостями ведения огня с закрытых позиций (в мирное время это не всегда удавалось и за два-три года обучения). Итак, наша маленькая группа из Хохломы прибыла в Арзамасское училище в срок.

Арзамасское пулеметно-минометное училище располагалось в стенах закрытого в 30-годы Свято-Никольского монастыря. Прибыли мы к вечеру 7-го апреля и сразу как бы попали в другой мир. Все старое, кроме документов и котомок, было отметено в небытие: рваная одежонка, дырявые валенки и галоши, рваное нижнее белье, да и верхнее. После душа нас было не узнать: худые мальчиши-кибальчиши в военной форме. Мы словно бы окунулись в другой мир, в новую, до этого каждому из нас - молодому деревенскому подростку - незнакомую жизнь.

Это была армия. Но впечатления от казармы были тягостны: в кирпичных зданиях с низкими потолками, - по всей видимости, бывшими монастырским кладовыми, - теперь размещали вновь прибывающих курсантов. Да и то надо сказать - ведь мы были последними и все помещения монастыря к тому времени уже были заняты. В нашу казарму, при ее небольшой высоте, все же втиснулись деревянные нары в три этажа. Матрацы и подушки из соломы, а одеяла наши военные, летнего типа. Но дело не в этом: спать собственно было некогда: с раннего утра и до позднего вечера шли сплошные занятия, тренировки, физические тренажи, штыковой и рукопашный бой, разборка и сборка миномета и многое другое. К сожалению, нашему третьему взводу не повезло: взводный наш был малограмотен и груб. Как мы завидовали второму взводу! Их лейтенант нравился в роте всем.

Помнится и ротный старшина. Рано утром он обычно выводил всю роту на физзарядку за стены монастыря, располагавшегося на окраине Арзамаса на возвышенном плато. Что тут творилось! Следовали команды: лечь, встать, вновь лечь, по-пластунски вперед, не бояться грязи, для согрева - борьба, рукопашный бой. А ведь была только вторая половина апреля, да и май в смысле тепла мало радовал. А рядом с плато проходила железная дорога с мостом через реку Тешу. Изредка проходили пассажирские поезда, проходили, да не для нас. Замерзшие и нередко вымокшие до нитки, бежали на умывание, одевались и, под той же командой, отправлялись на завтрак.

Монастырская столовая нас поражала какой-то божественной красотой - то ли она была развернута в одном из храмов монастыря, то ли таковой она была и в действующем монастыре. Пища в училище была очень вкусной. Нам, в большинстве своем деревенским ребятам, привыкшим к картофельно-овощной еде, кусочки колбаски или сыра, да еще какая-нибудь выпечка к чаю казались подарком судьбы. Все бы ничего, да уж больно мало. При той огромной физической нагрузке еды не хватало. Помнится, постоянно хотелось есть.

Занятия в училище практически продолжались весь день: в основном занимались в поле, тем более было лето: ползешь с винтовкой по-пластунски, вдруг команда: в атаку! Бежишь в атаку, штыком прокалывая чучела, а иногда требуется действовать и прикладом. Полевые занятия сменялись теорией стрельбы из миномета, практикой разборки и сборки 120 мм миномета. Боевых стрельб из миномета не проводилось. Из винтовок мы несколько раз стреляли на стрельбище. Помню, что я научился вести огонь из 120-мм миномета и в качестве наводчика, и как командир расчета, и на фронте мне это здорово пригодилось. Но вести огонь в качестве командира батарей я в училище обучен не был. И вряд ли в этом вина его командиров. Ведь мы пробыли в этом училище менее 4 месяцев. В условиях мирного времени на подготовку командира артиллериста, минометчика ли требуется два-три года учебы. Училище должно было готовить за 6 месяцев. Да, как я сейчас думаю, нас к такой роли в то напряженное лето 1942 года и не готовили. И это скоро подтвердилось на практике.

Но сначала о памятном на всю жизнь событии, о приеме присяги. 2-го мая 1942 состоялось общее построение всего училища на плацу. Было много и военного, и гражданского начальства, речи: начальника училища, секретаря горкома, кого-то из курсантов. Присягу зачитывали по-ротно, хором, а подписывали строго индивидуально. Надо было выйти из строя к красочно накрытому столу, у которого стояли командир и другие начальники, на столе стояли в вазе цветы и, получив свой лист, поставить на нем свою подпись. Весь день был праздничный с торжественным обедом и концертом.

Как я уже говорил, занятия в училище были невероятно напряженными. Чего стоит к примеру команда: миномет разобрать, собрать. А ведь это целая махина: плита - 120 килограмм, ствол еще 110, да вертлюг (это несущая опора на раздвижных ножках для крепления ствола и прицела) - 64 килограмма. И все это надо сделать за считанные минуты. Или изнуряющие занятия в поле. И дай Бог быть справедливым. Только уже потом, на фронте, стало ясно как эти тренировки помогали в боях.

Увольнений в город практически не было. За почти четыре месяца пребывания в училище мне только дважды удалось несколько часов посмотреть на гражданский Арзамас. Один раз вместе с А. Смирновым сходили к тетке, дальней родственнице, адрес которой дала мне в г. Горьком сестра Нина. Посмотрели на скудную, почти нищую жизнь горожан, скромное угощение тети не шло в рот. На душе было больно. Что за напасть свалилась на нас? Писем почти не писали и не получали. Переписывался только со своей второй матерью сестренкой Тоней. В одном из писем сестра сообщила, что ее пригласили в школу, где вручили мой аттестат об окончании 10 классов. В нем были только отличные оценки.

Учебные занятия летом 1942 года были не только напряженными, но и тревожными. Как и вся страна, мы, солдаты, буквально сердцем своим ощущали, что происходит на фронтах войны. На юге враг прорывался к Дону, ликвидировал остатки наших войск в Керчи, ломился в Севастополь. Помнится, жаркий день где-то в самом конце июля, когда перед строем училища был зачитан приказ Ставки Верховного Главнокомандования № 227, подписанный Верховным Главнокомандующим И.В. Сталиным или, как это закрепилось в армии, приказ "Ни шагу назад". По тревожным сводкам Информбюро мы знали, что враг прорвался в большую излучину Дона, рвется к Волге, к Сталинграду. «Ну уж Сталин, - нередко говорили бойцы, - Сталинград - город его имени - не отдаст».

Вскоре после того, как был зачитан приказ № 227, нам сообщили, что училище в этом его составе подлежит расформированию, а курсанты и большинство офицеров - командиров подразделений отправляются на укомплектование частей и соединений, прибывавших с фронта на доформирование.

И вот железнодорожная станция "Арзамас-2", вагоны-телятники из тонкостенной доски, так называемой вагонки. Мы грузимся. Грузимся без боевой техники, только в военной форме, с закрепленным личным снаряжением, противогазами. Питание - сухой паек на несколько дней; вода и туалеты, как нам объяснили, на станциях. Вначале эшелон шел в сторону Москвы, но на станции Куровская нас развернули на Рязанскую ветку. Разгрузились на станции Алпатьево, отсюда пешим маршем до реки Оки, затем на паромах через реку, и вот мы в знаменитых Селецких лагерях. Позднее, в 1943 году, в этих лагерях формировалась польская добровольческая дивизия имени Тадеуша Костюшко. К нашему прибытию в августе 1942 года сюда в Селецкие лагеря прибыла на формирование после жестоких боев 119 Отдельная стрелковая бригада. Доформирование было довольно быстрым - едва ли заняло и неделю. Потерял я здесь и своих друзей-земляков, с которыми прибыл в училище из школы: Карп Волчков попал в пехоту и я только из переписки с домом, позднее, узнал, что он погиб. Александр Смирнов был еще из училища направлен в какую-то учебную команду под Киров, на фронт не попал и мы с ним после войны неоднократно встречались. К сожалению, пару лет назад он умер.

В Селецкие лагеря все мы прибыли в звании сержантов, но куда в стрелковой бригаде было нужно столько сержантов. Так я в звании сержанта был назначен подносчиком боеприпасов в 4-м расчете нашей 3-й батареи, которым командовал младший сержант А.С. Спивак. Командиром батареи был лейтенант Мельников Алексей Петрович. А Отдельным минометным дивизионом нашей бригады, имевшим три батареи по четыре 120-мм миномета в каждой, командовал гвардии майор А.М. Камбаров. Меня в ту пору вполне устраивало положение рядового красноармейца. Вот мой расчет на время формирования в августе 1942 года: командир А.С. Спивак, зам. командира - наводчик сержант Д.Ф. Маюк, заряжающий красноармеец М.И. Братковский, установщик - красноармеец П.И. Апехтин и другие. Всего в расчете, включая двоих ездовых и повозочного, было 10 человек. Замечу, что пока мы формировались в этом лагере число членов расчета было уменьшено до семи. Повозочный и ездовые были сокращены. В вагоны грузились только минометы, боеприпасы к ним и личный состав при табельном солдатском снаряжении (котелок с ложкой, фляга в чехле, подсумок, запасные портянки, вещмешок) и при противогазах. Новые люди, все новое. Даже из училища в расчете никого из знакомых не было.

Но солдатская служба быстро сближает. И вот погрузка на той же станции Алпатьево: перетаскали в вагон боеприпасы, минометы. Винтовки и патроны к ним выдавали по списку прямо при погрузке на станции. Они только что поступили с завода. Залазим в вагоны, и слышим причитания и слезы откуда-то взявшихся родственников, а у некоторых и уже знакомых по лагерю. Эшелон плавно отходит, но куда же мы едем? Думалось, повезут к Москве, а движемся на юго-восток к Рязани, далее на Саратов. Начались солдатские догадки: конечно же, под Сталинград. Ну а пока, под командой, все занялись наведением полного порядка в вагонах. Быстро все вымели и протерли. Оружие, противогазы по своим местам. Ящики с боеприпасами и минометы (видимо только с завода) поставили как своеобразные кровати, а соломенные матрасики и такие же подушки старшина догадался прихватить; и началась солдатская жизнь на колесах. Движемся все время на юго-восток, в сторону Саратова. А фронт как бы сзади.

Но нет, мы двигались к фронту: переехав в Саратове по железнодорожному мосту через Волгу, в районе города Усть-Кут поезд круто повернул на юг, в направлении Сталинграда - Астрахани. Солдатская жизнь в вагоне весьма проста, но имеет свои жесткие особенности: не пропустить станции, где следует сходить в туалет, набрать во все емкости воду, вовремя умыться и столь же важно не забыть получить из термоса у старшины свою порцию пищи. Помнится, добрая половина еды нам была выдана тогда сухим пайком.

Оглавление

  • 1
Этим летом ездил c помощью РЖД. Интересно, что сейчас билеты на поезд Москва - Керчь можно спокойно найти в интеренте.

  • 1